Неточные совпадения
Я не спускал
глаз с Катеньки. Я давно уже привык к ее свеженькому белокуренькому личику и всегда любил его; но теперь я внимательнее стал всматриваться в него и полюбил еще больше. Когда мы подошли к большим,
папа, к великой нашей радости, объявил, что, по просьбе матушки, поездка отложена до завтрашнего утра.
— А ты разве её знал,
папа? — спросила Кити со страхом, замечая зажегшийся огонь насмешки в
глазах князя при упоминании о мадам Шталь.
Клим Самгин замедлил шаг, оглянулся, желая видеть лицо человека, сказавшего за его спиною нужное слово; вплоть к нему шли двое: коренастый, плохо одетый старик с окладистой бородой и угрюмым взглядом воспаленных
глаз и человек лет тридцати, небритый, черноусый, с большим носом и веселыми
глазами, тоже бедно одетый, в замазанном, черном полушубке, в сибирской
папахе.
—
Папа, ах
папа! — проговорила вдруг горбатая девушка, доселе молчавшая на своем стуле, и вдруг закрыла
глаза платком.
— Какая тайна? Что вы! — говорила она, возвышая голос и делая большие
глаза. — Вы употребляете во зло права кузена — вот в чем и вся тайна. А я неосторожна тем, что принимаю вас во всякое время, без тетушек и
папа…
— Когда
папа привез его в первый раз после болезни, он был бледен, молчалив…
глаза такие томные…
Кузина твоя увлеклась по-своему, не покидая гостиной, а граф Милари добивался свести это на большую дорогу — и говорят (это
папа разболтал), что между ними бывали живые споры, что он брал ее за руку, а она не отнимала, у ней даже
глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, — звал в парк вдвоем, являлся в другие часы, когда тетки спали или бывали в церкви, и, не успевая, не показывал
глаз по неделе.
— Ах, бог мой! ты плачешь! — вдруг сказала Любочка, выпуская из рук цепочку его часов и уставляя на его лицо свои большие удивленные
глаза. — Прости меня, голубчик
папа, я совсем забыла, что это мамашина пьеса.
«Он славный был мальчик», — скажет
папа со слезами на
глазах.
Папа, который в Москве почти совсем не занимался нами и с вечно озабоченным лицом только к обеду приходил к нам, в черном сюртуке или фраке, — вместе с своими большими выпущенными воротничками рубашки, халатом, старостами, приказчиками, прогулками на гумно и охотой, много потерял в моих
глазах.
Девочки, в особенности Катенька, с радостными, восторженными лицами смотрят в окно на стройную фигуру садящегося в экипаж Володи,
папа говорит: «Дай бог, дай бог», — а бабушка, тоже притащившаяся к окну, со слезами на
глазах, крестит Володю до тех пор, пока фаэтон не скрывается за углом переулка, и шепчет что-то.
— Да начать хоть с Хины,
папа. Ну, скажи, пожалуйста, какое ей дело до меня? А между тем она является с своими двусмысленными улыбками к нам в дом, шепчет мне глупости, выворачивает
глаза то на меня, то на Привалова. И положение Привалова было самое глупое, и мое тоже не лучше.
Калитка отворяется, и во двор въезжает верхом на вороной высокой лошади молодой человек в черкеске,
папахе и с серебряным большим кинжалом на поясе. Великолепная вороная лошадь-степняк, покачиваясь на тонких сухих ногах, грациозно подходит на середину двора и останавливается. Молодой человек с опухшим красным лицом и мутными
глазами сонно смотрит на старика в халате.
— Да, да, да… — азартно повторяла Устенька, точно Галактион с ней спорил. — И я удивляюсь, как вы решаетесь приходить к нам в дом.
Папа такой добрый, такой доверчивый… да. Я ему говорила то же самое, что сейчас говорю вам в
глаза.
— У меня язык не поганый, я причастие принимаю, — дерзко ответила женщина. — А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам, да еще хочешь, чтобы тебе жена не изменяла. И нашел же, болван, место, где слюну вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел,
папа ты злосчастный! Ты на меня не ворочай
глазами и зубами не скрипи. Не запугаешь! Сам ты б…!
— Что не больно?.. — закричал вдруг бешено Симеон, и его черные безбровые и безресницые
глаза сделались такими страшными, что кадеты отшатнулись. — Я тебя так съезжу по сусалам, что ты папу-маму говорить разучишься! Ноги из заду выдерну. Ну, мигом! А то козырну по шее!
—
Папа не спал всю ночь и теперь уснул очень крепко, — сказала Женни, не поднимая
глаз от работы.
А тут папа-мама ходят вокруг, за дверями подслушивают, глядят на тебя грустными такими, собачьими, преданными
глазами.
Поверьте, что это святое существо…» А у
папы уже и
глаза мокрые, и уж целоваться лезет… «Милый!
— С тобой я не боюсь,
папа, — шептала Нюрочка, закрывая
глаза от утомления.
— Я,
папа, непременно поеду за границу, — мечтала вслух одушевлявшаяся Нюрочка. — Все увижу своими
глазами.
За швейцаром в николаевской шинели с бобровым воротником и волчьей
папахе козырем вышел атлет с закрученными усами и сверкающими
глазами.
Общего языка у нас уже не было. Все его возражения били в моих
глазах мимо основного вопроса. Расстались мы холодно. И во все последующие дни теплые отношения не налаживались.
Папа смотрел грустно и отчужденно. У меня щемило на душе, было его жалко. Но как теперь наладить отношения, я не знал. Отказаться от своего я не мог.
Отношения между
папой и мамой были редко-хорошие. Мы никогда не видели, чтоб они ссорились, разве только спорили иногда повышенными голосами. Думаю, — не могло все-таки совсем быть без ссор; но проходили они за нашими
глазами. Центром дома был
папа. Он являлся для всех высшим авторитетом, для нас — высшим судьею и карателем.
Я испуганно таращил
глаза и втягивал голову в плечи, мальчишка бил меня кулаком по шее, а извозчики, — такие почтительные и славные, когда я ехал на них с
папой или мамой, — теперь грубо хохотали, а парень с дровами свистел и кричал...
Пополоскал. Совестно глядеть
папе и маме в
глаза. Противно, что прячешься. На следующий день сделал над собою усилие, подошел к
папе и рассказал, как мы вчера курили.
Она читает со светящимися изнутри
глазами,
папа благоговейно и серьезно слушает, облокотившись о ручку кресла я положив на ладонь большой свой лоб.
Маня широко раскрыла
глаза и замолчала. Это ее вполне убедило.
Папа еще сидел за столом и дочитывал «Русские ведомости». Он вслушался в мои объяснения и изумленно опустил газету.
Я с шиком выговорил это слово, и оно звучно пронеслось по столовой, вызвав момент всеобщей тишины. Взрослые гости наклонили лица над тарелками.
Папа опустил руки и широко открытыми
глазами взглянул на меня...
И в тот же вечер отдал маме. Она перечитала стихи и с тем лучащимся из
глаз светом, который мы у нее видали на молитве, заключила меня в свои мягкие объятия и горячо расцеловала. И взволнованно сказала
папе...
Мы с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас — Оля и Маша. Я все время в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровьи
папы и мамы, о переходе моем в следующий класс, — и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались
глазами. Она усмехалась и медленно отводила
глаза. И я в смущении думал: чего это она все смеется?
Вечером, уже после ужина, я сидел у себя в комнат Вдруг дверь стремительно раскрылась, и вошел
папа. Никогда я его таким не видел: он превосходно владел собою в самом сильном гневе говорил спокойно и сдержанно. Но тут он шатался от бешенства,
глаза горели, грудь тяжело дышала.
Я упрекал
папу, что он неправильно вел и ведет воспитание детей; что он воспитывал нас исключительно в правилах личной морали, — будь честен, не воруй, не развратничай; граждан он не считал нужным в нас воспитывать; не считал даже нужным раскрывать нам
глаза на основное зло всей современной нашей жизни — самодержавие; что воспитывал в нас пай-мальчиков; что это антиморально говорить; „Сначала получи диплом, а потом делай то, что считаешь себя обязанным делать“: в каждый момент человек обязан действовать так, как ему приказывает совесть, — пусть бы даже он сам десять лет спустя признал свои действия ошибочными.
Это была драма Алексея Толстого «Посадник». По воскресеньям у нас собирались «большие», происходили чтения. Председатель губернской земской управы Д. П. Докудовский, лысый человек с круглой бородой и умными насмешливыми
глазами, прекрасный чтец, привез и прочел эту драму.
Папа был в восторге. Весь душевный строй посадника действительно глубоко совпадал с его собственным душевным строем. Он раздобыл у Докудовского книжку и привез, чтоб прочесть драму нам.
Папа радовался на меня в спорах, его
глаза часто весело загорались при каком-нибудь удачном моем возражении или неожиданно для него обнаруженном мною знании. Однако ему, видимо, все страшнее становилось, что, казалось бы, совершенно им убежденный, я все же не отхожу от темы о боге, все больше вгрызаюсь в нее.
У меня в университете лекции начинались на две недели раньше, чем у Миши в Горном институте, я приехал в Петербург без Миши. Долго искал: трудно было найти за подходящую цену две комнаты в одной квартире, а
папа обязательно требовал, чтобы жили мы на одной квартире, Наконец, на 15-й линии Васильевского острова, в мезонине старого дома, нашел две комнаты рядом. Я спросил квартирную хозяйку, — молодую и хорошенькую, с глуповатыми
глазами и чистым лбом...
Любы Конопацкой мне больше не удалось видеть. Они были все на даче. Накануне нашего отъезда мама заказала в церкви Петра и Павла напутственный молебен. И горячо молилась, все время стоя на коленях, устремив на образ светившиеся внутренним светом, полные слез
глаза, крепко вжимая пальцы в лоб, грудь и плечи. Я знал, о чем так горячо молилась мама, отчего так волновался все время
папа: как бы я в Петербурге не подпал под влияние нигилистов-революционеров и не испортил себе будущего.
Папа с насмешкой в
глазах поглядывал на них и хоть ничего не говорил, но мне было неловко.
— О,
папа…
папа… — шептала она, не будучи в силах писать, так как
глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь… И мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он говорит, что если я не буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему этому он не любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
Например, то, что Любочка каждый день на ночь крестила
папа, то, что она и Катенька плакали в часовне, когда ездили служить панихиду по матушке, то, что Катенька вздыхала и закатывала
глаза, играя на фортепьянах, — все это мне казалось чрезвычайным притворством, и я спрашивал себя: когда они выучились так притворяться, как большие, и как это им не совестно?
Авдотья Васильевна, казалось, усвоила себе от
папа выражение счастия, которое в это время блестело в ее больших голубых
глазах почти постоянно, исключая тех минут, когда на нее вдруг находила такая застенчивость, что мне, знавшему это чувство, было жалко и больно смотреть на нее.
Наконец, чувствуя свою окончательную погибель в
глазах всех тех, кто меня знал, я просился у
папа идти в гусары или на Кавказ.
— А
папа — несчастный, он не верит в это и смеялся, оттого мамочка и умерла, конечно! Мне надо идти к нему, я опоздала уже… Милый, — просила она, ласково заглядывая в
глаза ему, — я приду завтра после обеда сейчас же, вы прочитаете всё, до конца?
Минут через десять пробежал и Марунич, держа в левой руке винтовку, а правой отчаянно жестикулируя. Вид у него был растерянный,
папаха сдвинута на
глаза, физиономия исцарапана, одежда изорвана.
Один, в белой
папахе и длинной черкеске желто-бурого цвета, при кинжале и в узких штанах с позументом, глядел на своего собеседника — скопца — разбойничьими, круглыми и глупыми
глазами и все дергал его за борт длинного сюртука.
В моем алом, нарядном, но не совсем чистом бешмете в голубых, тоже не особенно свежих шальварах, [Шальвары — шаровары.] с белой
папахой, сбившейся набок, с пылающим, загорелым лицом задорно-смелыми
глазами, с черными кудрями, в беспорядке разбросанными вдоль спины, я действительно мало по ходила на благовоспитанную барышню, какою меня представляла, должно быть, бабушка.
— А я так очень несчастна, страшно несчастна, Юлико! — вырвалось у меня, и вдруг я разрыдалась совсем по-детски, зажимая
глаза кулаками, с воплями и стонами, заглушаемыми подушкой. Я упала на изголовье больного и рыдала так, что, казалось, грудь моя разорвется и вся моя жизнь выльется в этих слезах. Плача, стеная и всхлипывая, я рассказала ему, что
папа намерен жениться, но что я не хочу иметь новую маму, что я могу любить только мою покойную деду и т. д., и т. д.
Передо мною мелькнул Гори… наш дом, окруженный тенистым, благоухающим садом… тихо ропчущая Кура… Барбале, от которой всегда пахло свежим тестом и ореховым маслом… хорошенькая Бэлла… бабушка… Брагим… Магома…
папа… А надо всем этим, надо всей моей чудесной кавказской природой, благоухающей и нежной, носился пленительный образ с печальными
глазами и печальными песнями, — образ моей красавицы-деды…
— Ничего,
папа, болит голова немного, устала и только! — возможно спокойнее отвечала я и, боясь разрыдаться у него на
глазах, поспешила выйти.
Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими
глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую
папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.